Sport-kaliningrad.ru

Спорт Калининград
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Глядя с откоса седов

Суровый арктический дрейф, или Почему два с половиной года не могли спасти «Георгия Седова»

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Спасательная экспедиция и внезапный плен

«Георгий Седов», изначально именовавшийся в Ньюфаундленде «Беотиком», приобретен российским министерством торговли и промышленности в 1916 году. 3 года пароход использовали для зимних грузовых перевозок по Белому морю. В начале 1917-го судно оснастили 76-мм орудием и пополнили флотилию Северного Ледовитого океана.

До 1919 года, в Гражданскую войну, судно ходило под флагом интервентов. В 1928-м «Георгий Седов» выполнял ответственную миссию по поиску потерпевших неудачу участников итальянской экспедиции Умберто Нобиле. В дальнейшем пароход-ледокол продолжал доставлять грузы на полярные станции и участвовать в исследовательских работах. Когда на пути следования к Северной Земле обнаружились новые острова, на судне работали представители Арктического института.

Попытки спасения

На исходе 1937-го пароход плавал у Новосибирских островов. В том году сложные погодные условия усложняли арктическую навигацию. В середине осени «Георгий Седов» отправился в море Лаптевых, где во льдах застряли два парохода — «Садко» и «Малыгин». Ледокольный пароход, вызволяя коллег, повредил собственный руль. В результате в ледовом плену оказались уже три судна. С материка поступил приказ оставаться на зимовку. Долгий дрейф «Георгия Седова» стартовал 23 октября 1937-го. Стоянка была активной. За пару месяцев дрейфующие лодки обошли Новосибирские острова и круто развернулись на запад. На трех пароходах все это время находились 217 человек. Власти решили проводить спасательную операцию, эвакуировав большинство людей. На судах должны были остаться по 11 моряков для обслуживания и научных наблюдений. Эвакуацию возложили на полярную авиацию, и в апреле 1938-го тяжелые самолеты перевезли на Большую землю 184 арктических пленника. Оставшимся пополнили запасы продовольствия, зимней одежды и топлива.

Накануне, в марте, капитаном «Георгия Седова» назначили перешедшего с «Садко» Константина Бадигина. Опытный 29-летний моряк зарекомендовал себя как волевой и хладнокровный специалист. Эти капитанские качества оказались крайне важными в последующие сложные периоды дрейфа, когда напряжение экипажа достигло предела.

К концу лета «Садко» и «Малыгина» спас пробившийся через льды «Ермак». При попытке буксировки третьего ледокола треснул его гребной вал, уйдя с винтом на дно. «Георгий Седов» с серьезными повреждениями рулевого устройства и 15-ю добровольцами на борту был вынужден оставаться на вторую зимовку.

Годы дрейфа и стойкий экипаж

У экипажа «Г.Седова» теперь были две задачи: противостоять ледовым стихиям, чтобы сохранить в целости судно, и использовать дрейф для реализации научных исследований. Обе задачи в сложившихся обстоятельствах оказались чрезвычайно трудными. Но моряки держались стойко и решительно, и уже в первый год дрейфа опровергли гипотезу о существовании Земли Санникова. Последние сто лет этот вопрос занимал умы ученых и путешественников. Проводившиеся экипажем «Седова» промеры глубин уточнили северные границы моря Лаптевых, значительно обогатив тогдашние знания об Арктике. Параллельно велись работы по корпусу судна: согнутый руль вскоре привел к тяжелым последствиям.

Опыт первой зимовки показал, что нужно усилить борьбу с напором льдов. Для этого корпус изнутри усилили подпорками из брусьев. Подрывая аммоналом острые льдины, моряки создавали вокруг парохода своеобразную подушку из обломков. Это и позволило выдержать свыше полтораста сжатий льдов. Часть эпизодов были настолько опасными, что экипаж готовился к эвакуации с судна на ближайшие льдины. К лету 1939-го моряки восстановили и рулевое управление, реализовав оригинальную инженерную мысль. После высвобождения «Седов» швартовался в Мурманске самостоятельно.

К очередной зиме дрейф отнес пароход далеко на запад — в Гренландское море. Но на помощь героическому судну из Мурманска уже выходил новенький мощный ледокол «Иосиф Сталин».

«Сталин» и высокие награды

Путь не был простым, и Гренландское море встретило ледокол тяжелыми льдами свыше двух метров толщиной. До «Седова» — 84 мили. Пришлось дождаться, пока сильный ветер разгонял сплоченные ледовые поля. И вот, к полудню 13 января 1940-го корабли наконец соединились, и в арктических просторах прогремело «ура». К слову, накануне ледокол «Иосиф Сталин» дважды совершил сквозное плавание из Мурманска в Анадырский залив Берингова моря и назад. Так был полноценно освоен Северный морской путь. Впоследствии, в Великую Отечественную по нему успешно переходили военные корабли с дальневосточного направления в Баренцево море. В послевоенные годы по этому маршруту совершались массовые перевозки хозяйственных грузов.

Научные результаты экипажа дрейфующего «Георгия Седова» пополнили научную копилку ценнейшими данными, что в будущем помогло исследовать северные пути. Весь Союз следил за отважным дрейфом и железной волей советских моряков, а те, в свою очередь, признавались, что выстояли по одной причине. Они были твердо уверены, если придет беда, Родина их спасет. За героическое выполнение сложнейшей научно-исследовательской программы в суровых арктических условиях, за проявленные мужество и стойкость 15 членов экипажа парохода «Георгий Седов» получили звания Героя Советского Союза.

Это может показаться диким, но т.н. «робинзоны» могут быть не только на островах. Но и под землей. Так, последний часовой крепости Осовец провёл там почти 9 лет своей жизни.

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Как начался легендарный дрейф

В 1937 году научная экспедиция на ледоколе «Георгий Седов» занималась исследованием и проводила интенсивные гидрографические работы в Карском море и в море Лаптевых в районе Новосибирских островов.

В ледовом плену корабль оказался случайно. После окончания исследовательской программы корабль «Георгий Седов» послали помочь судам «ленинского» каравана , который застрял во льдах юго-западной части моря Лаптевых.

Тогда в водах Арктики зазимовало 25 разных судов. Три ледокольных парохода — «Седов», «Садко» и «Малыгин» — зажало льдами и понесло на север. Легендарный дрейф начался 23 октября 1937 года у западного побережья острова Бельковского.

Большинство судов освободили в начале 1938 года , но эти три судна продолжили дрейфовать. Летчики смогли вывезти на материк 184 человека , в ледовом плену все равно оставались 33 человека , пишет Иван Папанин в книге «Лед и пламень».

В августе 1938 года ледокол «Ермак» сумел вывести «Садко» и «Малыгина», однако на «Седове» было повреждено рулевое управление , идти самостоятельно он не мог. «Седов», на борту которого было 15 человек , продолжил дрейф уже в одиночестве.

Арктический институт поставил перед моряками задачу: использовать дрейф корабля для изучения неисследованных областей Северного Ледовитого океана. Так как корабль «Фрам» ( на нем в конце 19 века совершили Норвежскую полярную экспедицию — прим.) дрейфовал в этих же широтах , то полученные наблюдения можно было сравнить по гидрометеорологическому и ледовому режиму с разрывом в четыре десятилетия.

Полярник Георгий Седов: Выбор между смертью и позором

Но всю свою недолгую жизнь он мечтал о главной.

С миру по нитке

В марте 1912 года Седов обращается к руководству Гидрографического управления с рапортом: «Многие путешественники плавали сюда (в Северный Ледовитый океан) для отыскания свободного морского пути на восток, многие для открытия Северного полюса. Человеческий ум был до того поглощен этой нелегкой задачей, что разрешение ее, несмотря на суровую могилу, которую путешественники по большей части находили, сделалось сплошным национальным состязанием. Здесь, помимо человеческого любопытства, главным руководящим стимулом, безусловно, является народная гордость и честь страны.

Горячие призывы у русских людей к открытию Северного полюса появились еще во времена Ломоносова и не угасали до сих пор. Мы пойдем в этом году и покажем всему миру, что русские способны на этот подвиг».

Идею поддержала большая группа депутатов Государственной думы, предложившая выделить на экспедицию из казны 50 тысяч рублей. Не остался в стороне знавший полярника еще по Русско-японской войне (старший лейтенант Седов был ее активным участником) морской министр И.К. Григорович. Адмирал раскритиковал смету, составленную Георгием Яковлевичем, признав ее чересчур скромной, и предложил увеличить затраты на экспедицию втрое. Тем не менее Совет министров просьбу о финансировании отклонил. И если бы не брат издателя «Нового времени» М.А. Суворин, создавший специальный «Седовский комитет».

Свои скромные взносы понесли туда ученые, артисты, рабочие, студенты, солдаты. Несмотря на скудность собранных средств, 27 августа 1912 года в Архангельске, при огромном стечении народа, состоялись проводы старого зверобойного судна «Святой мученик Фока» с 22 смельчаками на борту к Северному полюсу.

Читать еще:  Какая монтажная пена лучше для пластиковых откосов

Зимовка на Новой Земле

Уже с первых дней из-за тяжелой ледовой обстановки «Святого мученика Фоку» стали преследовать неудачи. Рухнула надежда Седова добраться в этом году до Земли Франца-Иосифа, откуда Георгий Яковлевич планировал начать санный поход к Северному полюсу. Тяжелые льды Баренцева моря вынудили уже 20 сентября обосноваться у берегов Новой Земли, в районе мыса Обсерватория. Седов не унывал. «Наша экспедиция, — писал он в путевом дневнике, — помимо достижения Северного полюса преследует еще широкую научную работу, а так как Новая Земля, принадлежавшая нашему отечеству, нуждается в исследовании, прежде всего, то мы и направим пока еще свежие силы на подробное и всестороннее ее изучение».

Новая Земля почти год удерживала экспедицию в ледяных объятиях, зато стала научным полигоном для гидрографа Седова, географа Визе, геолога Павлова. Вынужденный «лабораторный комплекс» на мысе Обсерватория стал главным астрономическим и магнитным пунктом экспедиции. Георгий Яковлевич вместе с художником Пинегиным произвел опись Южно-Крестовых островов. Вместе с матросом Инютиным отправился на собачьих упряжках к мысу Желания, дабы осуществить маршрутную съемку берегов Новой Земли. Последним, кто делал это, был Виллем Баренц в 1594-1597 годах. На основании картографических материалов Георгия Яковлевича были составлены новые морские карты. Важная, эксклюзивная, как сказали бы сегодня, работа.

Но, выполняя ее, он мечтал о Северном полюсе.

Только на «норд»

Наконец-то выбравшийся из плена «Святой мученик Фока» через несколько дней плавания снова уперся в многолетнюю ледовую кромку. Но куда больше беспокоил Георгия Яковлевича «бунт на корабле». «Сегодня,- записал Седов в дневнике, — офицеры мне поднесли хороший подарок: заявили через вахтенного начальника, чтобы вернуться обратно. Меня сперва это очень удивило, а потом и огорчило, именно то, что пришлось им отказать в этом».

Он уже принял решение.

15 февраля 1914 года Седов и два самых преданных ему матроса Григорий Линник и Александр Пустошный, погрузив на собачьи упряжки ограниченный запас продовольствия, взяли курс строго на север.

«Седов совершенно отчетливо осознавал, что возвращение его в Россию без серьезной попытки достигнуть полюса будет для него равносильно нравственной смерти, — впоследствии записал в дневнике географ Визе. — Возврата на Родину нет — там ждут его враги, которые закроют перед ним все двери и навсегда положат конец всем мечтам о большой работе исследователя, моряка, а этой работе Седов посвятил всю свою жизнь.

Возвращение в Россию — это для Седова значило превратиться из храброго и честного моряка в посмешище для «белой кости». Поэтому другого выхода, как идти к полюсу, даже если это равносильно самоубийству, Седов не видел. Сломать эту волю, выбравшую между смертью и позором первую, было нельзя».

Через несколько дней пути Георгий Яковлевич уже не был в состоянии бороться с цингой. Подкосила болезнь и двух его спутников. Лежа на нартах, все чаще теряя сознание, он, очнувшись на мгновение, бросал взгляд на стрелку компаса, упрямо смотревшую строго на «норд».

5 марта 1914 года, недалеко от острова Рудольфа, в возрасте 36 лет скончался великий полярник и патриот Георгий Яковлевич Седов. Похоронили его на острове двое верных товарищей. Через две недели они вернулись на борт «Святого мученика Фоки».

«Стояли в молчании, — вспоминал Николай Пинегин в книге «Георгий Седов», — только собаки, ласкаясь, радостно визжали. Так вот чем кончается экспедиция, вот куда привела Седова вера в звезду. Как обманывают нас звезды».

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 28

А юность была как молитва воскресная

Фронтиспис первого сборника А. Ахматовой «Вечер».

Художник Е. Лансере. 1912 г.

То змейкой, свернувшись клубком, У самого сердца колдует, То целые дни голубком На белом окошке воркует, То в инее ярком блеснет, Почудится в дреме левкоя… Но верно и тайно ведет От радости и от покоя. Умеет так сладко рыдать В молитве тоскующей скрипки, И страшно ее угадать В еще незнакомой улыбке.

По аллее проводят лошадок, Длинны волны расчесанных грив. О пленительный город загадок, Я печальна, тебя полюбив. Странно вспомнить! Душа тосковала, Задыхалась в предсмертном бреду, А теперь я игрушечной стала, Как мой розовый друг какаду. Грудь предчувствием боли не сжата, Если хочешь – в глаза погляди, Не люблю только час пред закатом, Ветер с моря и слово «уйди».

…А там мой мраморный двойник, Поверженный под старым кленом, Озерным водам отдал лик, Внимает шорохам зеленым. И моют светлые дожди Его запекшуюся рану… Холодный, белый, подожди, Я тоже мраморною стану.

Смуглый отрок бродил по аллеям У озерных глухих берегов. И столетие мы лелеем Еле слышный шелест шагов. Иглы сосен густо и колко Устилают низкие пни… Здесь лежала его треуголка И растрепанный том Парни.

«И мальчик, что играет на волынке…»

И мальчик, что играет на волынке, И девочка, что свой плетет венок, И две в лесу скрестившихся тропинки, И в дальнем поле дальний огонек, – Я вижу все. Я все запоминаю, Любовно-кротко в сердце берегу, Лишь одного я никогда не знаю И даже вспомнить больше не могу. Я не прошу ни мудрости, ни силы, О только дайте греться у огня. Мне холодно! Крылатый иль бескрылый, Веселый бог не посетит меня.

«Любовь покоряет обманно…»

Любовь покоряет обманно Напевом простым, неискусным. Еще так недавно-странно Ты не был седым и грустным. И когда она улыбалась В садах твоих, в доме, в поле, Повсюду тебе казалось, Что вольный ты и на воле. Был светел ты, взятый ею И пивший ее отравы. Ведь звезды были крупнее, Ведь пахли иначе травы. Осенние травы.

«Сжала руки под темной вуалью…»

Сжала руки под темной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?»… – Оттого что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот, Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру».

«Память о солнце в сердце слабеет…»

Память о солнце в сердце слабеет, Желтей трава, Ветер снежинками ранними веет Едва-едва. Ива на небе пустом распластала Веер сквозной. Может быть, лучше, что я не стала Вашей женой. Память о солнце в сердце слабеет, Что это? Тьма? Может быть! За ночь прийти успеет Зима.

«Высоко в небе облачко серело…»

Высоко в небе облачко серело, Как беличья расстеленная шкурка. Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело Растает в марте, хрупкая Снегурка!» В пушистой муфте руки холодели. Мне стало страшно, стало как-то смутно. О как вернуть вас, быстрые недели Его любви, воздушной и минутной! Я не хочу ни горечи, ни мщенья, Пускай умру с последней белой вьюгой, О нем гадала я в канун Крещенья. Я в январе была его подругой.

Дверь полуоткрыта, Веют липы сладко… На столе забыты Хлыстик и перчатка. Круг от лампы желтый… Шорохам внимаю. Отчего ушел ты? Я не понимаю… Радостно и ясно Завтра будет утро. Эта жизнь прекрасна, Сердце, будь же мудро. Ты совсем устало, Бьешься тише, глуше… Знаешь, я читала, Что бессмертны души.

«…Хочешь знать, как все это было?…»

…Хочешь знать, как все это было? – Три в столовой пробило, И прощаясь, держась за перила, Она словно с трудом говорила: «Это все, ах нет, я забыла, Я люблю Вас, я Вас любила Еще тогда!» «Да?!»

ПЕСНЯ ПОСЛЕДНЕЙ ВСТРЕЧИ

Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки, Я на правую руку надела Перчатку с левой руки. Показалось, что много ступеней, А я знала – их только три! Между кленов шепот осенний Попросил: «Со мною умри! Я обманут моей унылой, Переменчивой злой судьбой». Я ответила: «Милый, милый! И я тоже. Умру с тобой…» Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-желтым огнем.

Читать еще:  Монтаж откосов гранд смета

«Как соломинкой, пьешь мою душу…»

Как соломинкой, пьешь мою душу. Знаю, вкус ее горек и хмелен, Но я пытку мольбой не нарушу, О, покой мой многонеделен. Когда кончишь, скажи. Не печально, Что души моей нет на свете, Я пойду дорогой недальней Посмотреть, как играют дети. На кустах зацветает крыжовник, И везут кирпичи за оградой. Кто ты: брат мой или любовник, Я не помню, и помнить не надо. Как светло здесь и как бесприютно, Отдыхает усталое тело… А прохожие думают смутно: Верно, только вчера овдовела.

«Я сошла с ума, о мальчик странный…»

Я сошла с ума, о мальчик странный, В среду, в три часа!

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 28

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

ЛитЛайф

Помогите нам сделать Литлайф лучше

  • «
  • 1
  • 2
  • .
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • .
  • 61
  • 62
  • »
  • Перейти

Ерофей водил нас около Ерината. Рассказывал, какова норовистая эта речка в верховье. Ерофей наслаждался разговором с людьми, нормальной едой. Где с юмором, где почти со слезою рассказывал о своем житье-бытье на былой площадке геологов. «Один! Человеку трудно быть одному…»

Перед сном мы снова прошлись у речки. Ночные звуки явственно различались. Шумел в полынье Еринат, обвальный камень на другом берегу прошумел с высоты и стих в снегу. Еле слышный жалобный крик с равными промежутками издает маленький оленек кабарга.

Звезды на черном небе, кажется, потрескивали от мороза. И скрипел на снежной тропинке самодельный протез-липка на правой ноге Ерофея.

Отдельно мы расскажем о добровольной робинзонаде Ерофея в эти местах.

Ерофей Сазонтьевич Седов.

Медовая западня

Когда мы встретились, Ерофей Сазонтьевич держался так, как будто его, терпевшего в море бедствие, подобрал проплывавший корабль.

«Как домой вернулся!» — говорил он, наливая крепкого чая и относя обожавшим его собакам остатки ужина. Тут в Тупике была у него своя житейская одиссея, длившаяся полтора года. И вот он снова вернулся под кров Агафьи.

Жизнь часто бьет человека больно. Именно так случилось и с Ерофеем, которого я знаю с тех пор, как стал бывать у Лыковых. Могучего сложенья, прямой, добродушный, он работал бурильщиком в геологической партии и на ногах стоял твердо. «Но невзгоды, как вши, могут человека заесть», — шутил он иногда. Перемены нынешней жизни в одночасье закрыли геологический участок, расположенный от нынешнего лыковского жилья в двадцати пяти километрах. Сразу проблема: где, какую искать работу? Решил, что будет кормиться тайгой, промышляя пушниной (охотником-любителем он делал это неплохо), но оказалось, что дело это требует тонких, профессиональных знаний и опыта. Концы с концами у охотника не сходились, вдобавок, зимуя в тайге, заморозил он ногу. Вовремя не лечил — «Здоров, так пройдет!». Не прошло. Ногу пришлось хирургам отрезать. И стал таежный ходок Ерофей сиднем сидеть на завалинке. В это же время не заладилась и семейная жизнь. «Вышло — хоть волком вой». Принялся Ерофей искать дело и место, которое его могло бы кормить.

И «витки мыслей» привели его к тем местам, где работал бурильщиком, где часто бывал у Лыковых, где крещен был Агафьей и отрастил староверческую бороду. Сюда и потянуло его. Не было другого места, где он мог притулиться.

Сначала прилетел с рюкзаком, удочкой и ружьишком — проверить, сможет ли хоть как-нибудь ходить по тайге. Агафья встретила его как родного. И пришла в голову бурильщика мысль: разводить в тайге пчел и при этом деле как-нибудь жить.

В очередной раз застал я его у Агафьи уже пчеловодом. Но дело как-то не шло. Один улей оказался «глухим», в другом жизнь теплилась, но нужен был прилив свежей крови на эту малютку пасеку. Николай Николаевич Савушкин, которому я рассказал о положении Ерофея, где-то в Шушенском в два дня добыл хорошую рабочую семью пчел и переправил ее Ерофею.

Дело как будто двигалось, но не быстро. А тут случился разлад в таежной общинке, и Ерофей с тремя ульями, ружьем, кое-какими продуктами и инструментами перебрался за двадцать пять километров по Абакану вниз, на заросший уже дикими травами участок, где обитали когда-то геологи. Выбрал дощатый домишко для жизни, наладил не переставший работать насос у бывшей столовки и один в тревогах и смутных надеждах стал утверждать себя пчеловодом.

Сразу скажем, дело не получилось. Не получилось по многим причинам. Пчеловод был не очень умел, место, как видно (в отличие от близко лежащего Алтая), для пчел было холодноватым, лето к тому же сложилось дождливым, со снегами и заморозками. Грешит Ерофей и на ракеты, пролетающие над этим местом, а также на запасы магнитной железной руды, лежащие в глубинах под ульями.

Но это уже итоги. Поначалу Ерофей верил, шарил в книжках, постигая тонкости пчеловодного дела. Между тем надо было как-то еще и жить, чем-то кормиться, обороняться от медведей, которые врожденно мед за версту чуют. Надо было заботиться о воде, о дровах.

И, не будем забывать, все это при одной ноге.

На полтора года оказался Ерофей в тайге даже не Робинзоном, а одноногим Джоном Сильвером, ожидавшим клад от пчел.

Был случай, в Канаде молодого биолога забросили на вертолете на точку, записали, когда забрать, и… забыли о нем. Бедолага, не подготовленный к такому удару судьбы, жил в тайге более года, пока о нем не вспомнили. Думаю, Ерофею было полегче, но ненамного. Вертолеты изредка пролетали, но заворачивали к Агафье, не обращая внимания на человека, тоскливо стоявшего на каменистой речной косе.

Большой проблемой для Ерофея было питание. Захваченные с собой два мешка прогорклой муки и крупы и несколько мешков картошки на еду и на семена, мешочек сахара, бутылку постного масла надо было расходовать экономно. Два раза поделиться едою с ним прибегал сын Николай, охотившийся в здешних местах. Это и все, что он имел. Пришлось налегать на то, что может дать человеку тайга: грибы, ягоды, кедровые орешки и разные корешки.

Любопытно, что на отбросы жалкой его «столовой» стали собираться крикливые кедровки, постоянно держался ворон. Однажды заметил Ерофей стайку маленьких птиц. Воробьи?

Сначала засомневался, но кошка, делившая с пчеловодом таежное одиночество, одного, потерявшего бдительность, изловила. Воробьи!

Это не первый случай появления воробьев в безлюдных лесах вблизи одинокого жилья человека. О воробьях мне рассказывал Карп Осипович и Агафья. Воробьев у своих охотничьих избушек видели на Камчатке промысловики. А ведь считается: домовой воробей только в поселках и держится.

Под полом дома Ерофей обнаружил охапки добротного сена. После геологов в жилье поселились пищухи, прозванные сеноставками за то, что за зиму готовят копенки сена. Это были мирные и желанные соседи для человека.

«Сложилась полоса времени, я шесть месяцев не видел людей, не слышал человеческой речи. Неожиданно для себя стал разговаривать с кошкой и с этими милыми сеноставками».

Себе на стол Ерофей иногда подстреливал рябчика. Но птицы стали избегать опасное место, а глубже в тайгу на одной ноге охотник пойти не мог. Приспособился петлями ловить зайцев, но поймал только трех — за остальными надо было ходить далеко. Рыбы зимой не поймаешь. И временами поселенец переходил на воду и сухари. Чтобы не опуститься, не впасть в апатию, постановил: днем не спать!

И обязательно пять-шесть часов работы! Выбирал из избушек доски, неразорванные куски толя, распрямлял гвозди — «Агафье все пригодится».

Зимой временами спускался в погреб, где стояли оставшиеся два улья, убеждался: живы пчелы, гудят. Подкормить бы их, да где ж он, сахар… В пору больших снегов от избушки по снежному тоннелю ходил только за дровами и за водой. «Когда пахнуло весной, решил я сделать новое березовое топорище. Прокопал к одинокой березе ход, срубил дерево, а когда вернулся из дома, подкрепившись похлебкой из сухарей и воды, вижу, на ветках лежащей березы в затишье кормится рябчик.

Читать еще:  Обшиваем откосы у гаража

И так весело, хорошо было ему глотать березовые почки. У ружья я отпилил ложе, мог бы, как из пистолета, стрелять навскидку с одной руки. Рябчик — это хороший ужин для меня — бедолаги. Но почему-то не захотелось мне выстрелить. Долго стоял, наблюдал, как кормится птица, а на второй день ради любопытства утром пошел к лежавшей березе. Рябчик на ней.

И меня вроде бы не боится. Стал я с ним разговаривать о человеческой жизни, какая она сложная по сравнению с жизнью птицы. Солнышко уже припекало, и стало хорошо у меня на душе. Даже и умереть было не страшно».

Более серьезный гость появился, когда Ерофей выставил пчел, чтобы могли кормиться на иве. «Взяток был слабый, но запах меда от ульев все-таки шел, и я зарядил патроны пулями, зная, что придет на запах медведь. И он однажды явился. Солнце садилось. Я шел за дровами и вижу вдруг на одном из желтых домишек огромную тень. Медведь! А ружье-то у меня в доме… На своей «липке» проковылял к стенке, где висело ружье, два раза кряду выстрелил вверх. Видел: медведь кувыркнулся, как будто играясь, испуганно побежал в гору».

Решил и поехал

Все современники отмечали в моряке целеустремленность и старание. С годами Седов обзавелся высокими покровителями, женился на балерине Мариинского театра, которая очень удачно оказалась еще и дочерью генерала. Прикупил имение в Полтавской губернии и стал действительным членом Русского Географического общества. Казалось бы, вот оно – простое человеческое счастье. Но мечта о покорении Северного полюса не оставляла нашего героя.

В 1912 году Седов пишет докладную записку на имя директора Главного гидрографического управления со словами: «Порывы русских людей о достижении Северного полюса проявлялись еще во времена Ломоносова и не угасли до сих пор. Амудсен планирует экспедицию в 1913 году, а мы пойдем в этом году и докажем, что русские способны на подвиг!»

Мореплаватель задумал подготовить сложнейшую экспедицию всего за пару месяцев. Тогда как в 18-19 веке подготовка подобных путешествий длилась годами. У Витаса Беринга, например, на это ушло три года. А тут: решили и поехали!

Без Любви — читать онлайн бесплатно полную книгу (весь текст) целиком

Ниже представлен текст книги, разбитый по страницам. Система сохранения места последней прочитанной страницы, позволяет с удобством читать онлайн бесплатно книгу «Без Любви», без необходимости каждый раз заново искать на чём Вы остановились. Поставьте закладку, и сможете в любой момент перейти на страницу, на которой закончили чтение.

— Я сам напросился…

— И я сам! И я сам напросился. Потому что глупеньким был. В интернациональный долг верил. В сказку про коммунизм. А теперь… Да что я тебе говорю! Сам все давно понял. И еще… Помяни мое слово — в стране скоро все переменится. Так переменится, что чертям тошно станет. Уезжали мы из одной страны, а приедем в другую. Где никому на хрен не будем нужны. И я не удивлюсь, если тот же Кемаль, со своим Шах Масудом, нашим союзником станет!

— Ну, это уж ты загнул!

— Ничего не загнул! Ничего! Ты когда последний раз дома был? Видел, как наши ребята, которые инвалидами стали, мыкаются? Есть до них кому-нибудь дело? Да никому они не нужны! Так и говорят: «Мы вас туда не посылали!» А я не хочу, чтобы мне так говорили, если на мину нарвусь или пулю схвачу. Не хочу просить подаяния. И не хочу, чтоб жена моя с протянутой рукой у церкви сидела, если, тьфу-тьфу-тьфу, «груз 200» получит.

Студеный, вытянув из кармана клетчатый черно-белый платок, промокнул лоб, вытер щеки. Потянулся к фляге со спиртом, замер на полпути и развернулся в правую сторону, туда, где на стенке висела фотография сына. Мальчику было лет десять. Он стоял на зеленой лужайке, спрятав за спину руки, и напряженно улыбался фотографу. Казалось, что он стесняется съемки, терпит ее в силу необходимости и мечтает только о том, чтобы сбросить парадные рубашку и брюки и сбежать на футбольное поле.

— От тебя много не требуется, — заговорил после паузы Арцыбашев так, будто комбат уже со всем согласился. — Утвердишь план операции, который я подготовлю. И потом, если выгорит, борт в Союз организуешь, чтобы проскочить без досмотра. А делить все будем по-честному, напополам. Если тебе много не надо — хоть ребенку будущее обеспечишь…

Студеный размышлял долго. Вряд ли он подозревал разведчика в провокации. Их отношения давно выдержали проверку и острыми ситуациями, и разного рода делами, за которые можно было, в лучшем случае, лишиться погон. Так что подставы от Арцыбашева Студеный не ждал. Но определиться тем не менее было трудно. Два миллиона… Что с ними делать? Как на рубли поменять, как легализовать такое богатство? Спалиться можно в полтычка, и снисхождения ждать не придется. Это не шмотки с кандагарского базара и не трофейные сувениры в Душанбе переправлять. Здесь, если пронюхают, мгновенно лоб зеленкой намажут. Каково будет после этого родственникам — вообще думать тошно. Так что — пан или пропан.

— Я тоже с вами пойду, — сказал Студеный, глядя в пол.

— Да ты что?! На всю округу, знаешь, сколько разговоров будет?!

— Во как… Не доверяешь? — осклабился Арцыбашев.

Караван появился позже, чем ожидали. Прошел час после того как встало солнце, когда наблюдатели доложили о первой машине.

Головной дозор «духов» двигался на большом старом пикапе, в кузове которого стоял пулемет на самодельной турели, развернутый в сторону гор. Двое, в чалмах и дурацких ярких халатах, тряслись возле этого пулемета, еще двое были заметны в кабине. Тот, что сидел рядом с шофером, держал рацию, длинная антенна которой раскачивалась, выставленная из окна.

Поднимая за собой пыль, облезлый пикап промчался мимо того места, где лежали Арцыбашев и комбат, бодро взлетел на пригорок и скрылся за ним. Спустя пару минут он опять появился, на меньшей скорости протарахтел в обратном направлении, произвел еще один разворот и встал посреди грунтовой дороги, дожидаясь, видимо, появления основных сил. Лучшего и представить было нельзя. «Духи», словно нарочно, заняли такую позицию, на которой их можно было расстреливать, точно в тире.

Несколько следующих минут пролетели мгновенно, сжигаемые кипевшим в крови азартом. Хотя само по себе появление пикапа с четверкой головорезов означало не многое, у Арцыбашева отпали последние сомнения в успехе всей операции. Теперь он точно знал, что колесо фортуны закрутилось в их сторону.

Время шло, и наконец появилась основная часть каравана. Два грузовика ГАЗ-66, раскрашенных в желто-коричневые разводы, но без каких-либо опознавательных знаков, серый джип, определить марку которого Арцыбашеву не удалось, и замыкавший колонну микроавтобус без стекол и без дверей, во все стороны ощетинившийся автоматными стволами и трубами гранатометов.

С поста наблюдения сообщили, что никого больше в их поле зрения нет. Таким образом, весь караван оказался как на ладони. Арцыбашев готов был поспорить, что деньги находятся именно в джипе. Не прибегая к биноклю, он сумел разглядеть, что кроме водителя там находятся два человека. Один, могучего телосложения бородач, вполоборота расположился на переднем правом сиденье и так же, как и пассажир головного пикапа, в руке держал рацию. А на заднем диване раскачивался лысый толстяк в темных очках. Даже расстояние и мутное стекло внедорожника не могли скрыть удивительной для здешних мест бледности его кожи. Было бы интересно с ним пообщаться! Но «языков» брать нельзя…

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector